Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Цитаты дня:

...Истинно вам говорю: война -- сестра печали, горька вода в колодцах
ее. Враг вырастил мощных коней, колесницы его крепки, воины умеют убивать.
Города падают перед ним, как шатры перед лицом бури. Говорю вам: кто пил и
ел сегодня -- завтра падет под стрелами. И зачавший не увидит родившегося, и
смеявшийся утром возрыдает к ночи. Вот друг твой падает рядом, но не ты
похоронишь его. Вот брат твой упал, кровь его брызжет на ноги твои, но не ты
уврачуешь раны его. Говорю вам: война -- сестра печали, и многие из вас не
вернутся под сень кровли своей. Но идите. Ибо кто, кроме вас, оградит землю
эту...

Вадим Шефнер. Сестра печали


Когда я слышу, что на той войне
Нам лучше было сдаться той стране,
Чьи граждане богаче нас намного,
Я благодарна, что по воле Бога
Тогда не ваши были времена,
Была не вашей та страна и та война.
Теперь - всё ваше. На своей войне
Свою страну сдавайте той стране,
Чьи граждане богаче вас намного.
Я благодарна, что по воле Бога
Ни глазом, ни наощупь не видна
Моя страна и в ней моя дорога,
Моя дорога и моя страна,
Чьи граждане в любые времена
Свободней всех, богаче всех - намного.

Юнна Мориц


Collapse )

Америке - хана. Там уже ничего не спасти в целом виде... Часть 2.

New York Times (США): видный американский историк хочет лишить классическую традицию в США ее «белизны» (Часть 2)
Однажды в феврале прошлого года, незадолго до того, как в связи с пандемией прекратились аудиторные занятия, я посетил Падилью в Принстоне. В кампусе было тихо и мрачно, а молчаливая атмосфере указывала на самое начало семестра. Ветер унес листья с деревьев и цвет с неба, которое теперь стало молочно-серого цвета, как вода после стирки, а воздух был настолько плотным от тумана, что казалось, растворял очертания зданий. В тот день Падилья читал курс римской истории в одном из старейших лекционных залов университета — большом сводчатом зале со скрипящими половицами и окнами с многослойными рамами. Это пространство не предназначалось для инновационной педагогики. Каждый деревянный стул был прикручен к полу и имел специальную подставку в форме лопатки, которая служила столом, но едва вмещала ноутбук, не говоря уже о портативном компьютере.

«Эти парты были определенно сделаны еще в те времена, когда студенты даже не делали заметок», — сказала, садясь одна студентка. «Типа: „Мой папа все равно даст мне работу"».

Вернувшись в университет уже в качестве профессора в 2016 году, Падилья работал над тем, чтобы факультет классических наук Принстона стал более привлекательным местом для таких студентов, как он — студентов первого поколения и цветных. В 2018 году факультет обеспечил финансирование докторантуры, чтобы помочь студентам, не вполне владеющим историей древ-ней Греции и Рима, получить степень доктора философии. Эта инициатива, а также популярность Падильи в качестве наставника способствовали тому, что выпускники Принстона стали одними из самых подготовленных по античности в стране. Приа Джексон, темнокожая докторантка, дочь сотрудника ритуальной конторы из Нью-Мексико, сказала мне, что до приезда в Принстон она сомневалась, что сможет совместить свой интерес к классике со своей приверженностью социальной справедливости. «Я не думала, что смогу заниматься классикой и изменить мир так, как я хотела, — сказала она. — Но мое представление о том, что это возможно, постепенно изменилось».

Курс римской истории Падильи был стандартным вводным курсом, который университет предлагал на протяжении десятилетий, если не столетий, но он не преподавал его стандартным способом. Он экспериментировал с ролевыми играми, чтобы побудить своих студентов представить себе, каково это было — быть подданным Римской империи. На прошлой неделе он попросил их попытаться воссоздать дискуссии, которые происходили в римском сенате в 15 г. н. э., о предлагаемом проекте гидротехнических сооружений, который, как опасались общины в центральной Италии, мог изменить течение реки Тибр, разрушив среду обитания животных и затопив древние святыни. (В отличие от сената, студенты Принстонского университета решили оставить проект таким, каким он и был запланирован). Тема сегодняшнего занятия была навеяна кризисом престолонаследия, который угрожал разорвать ранне-римскую империю. Из 80 студентов, участвовавших в лекции, Падилья назначил четверых молодыми военачальниками — претендентами на трон, а других четверых — богатыми римскими сенаторами; остальные были разделены между преторианской гвардией и легионерами-наемниками, чьи боевые услуги можно было купить в обмен на деньги, землю и почести. План занятия был разработан так, чтобы помочь студентам «как можно более широко подумать о многих человеческих жизнях, которых коснется переход от республики к империи».
Падилья спокойно стоял за кафедрой, в очках с прямоугольной оправой на носу и темно-бордовом свитере поверх рубашки с воротником, в то время, как студенты входили в аудиторию. Неподвижность его позы только усиливала впечатление о возбужденной работе его ума. «Он носит с собой большую палку, только не выставляет ее напоказ, — сказал мне Коуэн, наставник Падильи в его детстве. — Он мягкий снаружи, но очень жесткий внутри». Падилья изъясняется высоким, присущим ученым, стилем, настолько точным продуманным, что он может казаться своего рода защитной броней. Это жесткая, осторожная манера того, кто научился соблюдать сложные коды общения, того, кто всегда осознает, что важно не только то, что он говорит, но и то, как он это делает. Возможно, именно по этой причине Падилья кажется наиболее непринужденным тогда, когда разговаривает со студентами, когда его фразы теряют некоторую формальность, а его голос приобретает чарующую ритмичность поэзии. «Тишина, — сказал он, когда в комнате стало тихо, — это мой любимый звук».

Падилья вызвал студентов на подиум. Сначала они неуверенно стояли на возвышении, как подростки, пробовавшиеся в школьный спектакль. Затем медленно переместились туда, где стояли учебные парты. Я наблюдал, как один из них, молодой человек в армейской зеленой футболке с надписью «Поддержите наши войска», предложил группе легионеров: «Я возьму землю у не-римлян и отдам ее вам, а также предоставлю вам гражданство». По мере того как все больше студентов покидало свои места и вступали в переговоры, предложения и контрпредложения как будто бы так и отскакивали от стен. Не все воспринимали эту игру всерьез. В какой-то момент другой претендент подошел к голубоглазому легионеру в толстовке для лакросса, чтобы —спросить, что нужно сделать, чтобы заручиться его поддержкой. «Я просто хочу защитить свое право на вечеринку», заявил он. «Могу я дать заказ на изготовление статуи моей матери?» — спросил кто-то другой. Коренастый белокурый студент все бросался в переднюю часть аудитории и предлагал просто «убить всех». Но Падилье создавшаяся неразбериха, казалось, даже нравилась. Он переходил из группы в группу, подзуживая участников игры. «Зачем позволять кому-то другому взять верх?» — спросил он одного студента. «Если ты солдат или крестьянин, недовольный императорским правлением, почему ты не сопротивляешься?» — сказал он другому. «Какие союзы можешь ты заключить?» — задал он вопрос третьему.

В течение следующих 40 минут в аудитории звучали напыщенные речи, проводились голосования, осуждались невыполненные обещания и разражались кровавые конфликты. Было «убито» несколько человек. В конце концов, оказалось, что обе партии идут почти на равных, и был объявлен подсчет голосов. Молодой человек в футболке выиграл империю с преимуществом в семь голосов, и Падилья вернулся на кафедру. «В следующие несколько недель я хочу подумать о том, — сказал он студентам, — как мы можем рассказать историю ранней Римской империи не только через множество источников, но и через самых разных людей». Он попросил студентов подумать о жизнях, стоящих за теми ролями, которыми он их наделил, и о том, как эти жизни формировались имперской системой, которая посредством военных завоеваний, порабощения людей и торговли создает условия для своего развития.

Когда студенты вышли из комнаты под свист раскрываемых зонтиков и водонепроницаемой синтетики дождевиков, я спросила Падилью, почему он не назначил никого на роль рабов. Проведя пальцами по макушке головы, он сказал мне, что думал об этом. Его беспокоило то, что в этом отношении его поведение могло быть расценено как «замалчивание истории», учитывая тот факт, что рабство было, «пожалуй, наиболее распространенной чертой римской империи». Как историк, он знал, что активы, находящиеся в распоряжении четырех богатых сенаторов — 100 миллионов сестерциев, которые он «предоставил» им, чтобы поддержать одного претендента против другого, по большей своей части состояли из рабов, которые работали на принадлежавших им шахтах и обрабатывали принадлежавшие им поля. Разве правильно было просить студентов представлять себя в ролях обладателей такого комфорта, статуса и влияния, когда подавляющее большинство людей в римском мире никогда не было в состоянии стать сенатором? Но в конце концов он решил, что исключение персонажей рабов из ролевой игры было актом осторожности. «Я еще не был готов обратиться к студенту и сказать: „Ты будешь рабом"».

Еще до «инцидента» Падилья был объектом гнева правых из-за острого языка, который он использует, и, как многие сказали бы, в котором он обитает. После спора с Уильямс, который освещался в консервативных СМИ, Падилья получил серию расистски настроенных е-мейлов. «Может быть, изучение Африки подойдет тебе больше, если ты не можешь смириться с тем фактом, что европейцы были настолько продвинуты в своей культуре?» — было написано в одном из них. «Тупица, тебе, наверное, не понять, почему колесо никогда не попадало в Африку к югу от Сахары. Тебе повезло, черный, потому что больше тебе нечего сказать». Ультраправый американский веб-сайт Breitbard опубликовал статью, в которой обвинил Падилью в «убийстве» классической традиции. «Если и существует одна область науки, которую гарантированно никогда не могут захватить силы невежества, политической корректности, политики идентичности, социальной справедливости и тупости, то это классическая традиция, — говорилось в ней. — Так что добро пожаловать, варвары! Врата Рима широко распахнуты для вас!».

В частном порядке даже некоторые сочувствующие Падилье классицисты опасались, что его подход к науке об античности лишь ускорит упадок этой области знаний. «Я разговаривал со студентами-выпускниками, которые говорили мне, что им стыдно рассказывать своим друзьям, что они изучают классическую традицию, — сказал мне Денис Фини, коллега Падильи из Принстона. — Я думаю, что это весьма прискорбно». Он заметил, что классическая традиция часто использовалась в радикальных и разрушительных целях. Движения за гражданские права и маргинализированные группы во всем мире черпали в древних текстах вдохновение для своей борьбы за равенство — от афроамериканцев до ирландских республиканцев и гаитянских революционеров, считавших своего лидера Туссена — Лувертюра «черным Спартаком». Героини греческой трагедии — необузданные праведницы с деструктивными наклонностями, подобные Медее Еврипида, стали для феминисток, таких как Симона де Бовуар, символами сопротивления патриархату, а описания однополой любви в поэзии Сафо и в произведениях Платона давали надежду и утешение писателям-геям, типа Оскара Уайльда.

«Я восхищаюсь творчеством Дэна и, как и он, сожалею об отсутствии разнообразия в классической традиции, — сообщила мне известный британский антиковед Мэри Бирд по электронной почте. — Но „осуждать" классическую культуру было бы столь же упрощенно, как и выражать ей безоговорочное восхищение. Мое понимание всегда заключалось в том, что долг академика — заставлять вещи выглядеть более сложными». В своем выступлении в 2019 году Бирд утверждала, что «хотя классика может стать политизированной, на самом деле в ней нет политики», имея в виду, что, как и Библия, классическая традиция является властью слова — тем словарём, который потенциальные освободители и угнетатели могут в равной степени использовать как для добра, так и для зла. На протяжении веков классическая цивилизация служила моделью для людей самых разных слоев, которые превратили ее в матрицу, с помощью которой они формировали и спорили о красоте, морали, власти, природе, самосознании, гражданстве и, конечно же, о расе.

Энтони Графтон, великий ученый эпохи Возрождения, сформулировал это в своем предисловии к «Классической традиции» так: «Исчерпывающее изложение того, каким образом мир определил себя в отношении греко-римской древности, является ничем иным, чем всеобъемлющей историей мира».

История того, как эти две старые цивилизации стали центральными в интеллектуальной жизни Америки, начинается не в античности и даже не в эпоху Возрождения, а в эпоху Просвещения. Классическая традиция в том виде, в каком мы ее знаем сегодня, — это творение 18-19 веков. В тот период, когда европейские университеты освобождались от диктата церкви, изучение Греции и Рима дало Европе новую, светскую историю происхождения. Греческие и латинские сочинения выступили в качестве конкурента моральному авторитету Библии, что придавало им освободительную силу. Такие деятели, как Дидро и Юм почерпнули некоторые свои идеи о свободе из классических текстов, где они нашли декларации политических и личных свобод. Одной из самых популярных была надгробная речь Перикла над могилами афинских воинов, павших в войне в 431 г. до н. э., записанная Фукидидом, в которой этот государственный деятель восхваляет свой «славный» город за обеспечение «равной справедливости для всех». «Наше правительство не уподобляется нашим соседям, — говорит он, — но является для них примером. Это правда, что нас называют демократией, потому что власть у нас находится в руках многих, а не нескольких людей».

Восхищение древними приобрело фантастический, безумный характер, и превратилось в подобие мании. Мужчины для публичных выступлений облачались в римские тоги, подписывали свои письма именами известных римлян и наполняли руководства по этикету, проповеди и учебники выдержками из классического прошлого. Иоганн Иоахим Винкельман, немецкий исследователь античности 18 века, уверял своих соотечественников, что «единственный способ для нас стать великими или даже неподражаемыми — это уподобляться грекам». Винкельман, которого иногда называют «отцом истории искусства», считал греческую мраморную скульптуру вершиной человеческих достижений, непревзойденной ни в одном другом обществе, ни в древнем, ни в современном. Он писал, что «благородная простота и тихое величие» афинского искусства отражает «свободу» культуры, которая его породила, сложное переплетение художественных и моральных ценностей, которое еще повлияет на «Эстетику» Гегеля и снова появится в поэзии романтического периода. «Красота — это истина, истина — это красота, — писал Китс в поэме „Ода к греческой вазе". — Это все, что вы постигли на земле, и это все, что вам нужно знать».

Историки подчеркивают, что такие идеи нельзя отделять от идей национализма, расового превосходства и прогресса, которые формировались в новый колониальный период, когда европейцы соприкасались с другими народами и их традициями. «Чем белее тело, тем оно красивее», — писал Винкельман. В то время как ученые эпохи Возрождения были очарованы множественностью культур в древнем мире, мыслители эпохи Просвещения создали иерархию с Грецией и Римом, закодированную белым цветом, вверху, а все остальное — внизу. «Такая схема лежала в основе классической традиции как проекта", — сказал мне Пол Космин, профессор древней истории в Гарвардском университете. Среди этих мыслителей Просвещения было много отцов-основателей Америки. Вера Аристотеля в то, что некоторые люди были «рабами по своей природе», была встречена с особым рвением на юге Америки до Гражданской войны, которая была призвана защитить рабство перед лицом аболиционистской критики. В «Записках о штате Вирджиния» Томас Джефферсон писал, что, несмотря на жизненные условия, римские рабы показали себя «самыми редкими художниками», которые «преуспели также и в науках, причем настолько, что их обычно приставляли к детям своего хозяина в качестве наставников». Он утверждал, что тот факт, что африканцы не использовались таким же образом, объясняется просто их расовой принадлежностью.

Джефферсон вместе с самыми богатыми молодыми людьми своего времени изучал классику в колледже, где студенты часто проводили большую половину своего времени за чтением и переводом греческих и римских текстов. «Помимо христианства, — пишет Кэролайн Винтерер, историк из Стэнфордского университета, — главным интеллектуальным проектом в Америке до конца 19 века была классическая традиция». Из 2,5 миллионов человек, живших в Америке в 1776 году, возможно, только 3000 учились в колледжах, но в это число входят многие из отцов-основателей страны. Они считали классическую цивилизацию уникальной образовательной системой — «светочем опыта», по словам Патрика Генри, который может осветить путь к более совершенному обществу. Как бы это ни было справедливо, последующие поколения придут к убеждению, как писала Ханна Арендт в книге «О революции», что «без классического примера… ни один из революционеров по обе стороны Атлантики не обладал бы смелостью для того, совершить то, что тогда оказалось беспрецедентным актом».

В то время как отцы-основатели решили подражать Римской республике, опасаясь тирании большинства, более поздние поколения американцев черпали вдохновение из афинской демократии, особенно после того, как гражданские права в первые десятилетия 1800-х годов были распространены почти на всех белых мужчин, независимо от их имущественного и социального положения. Сравнение между Соединенными Штатами и Римской империей стало очень популярным, особенно по мере того, как Америка начала становиться мировой державой. Даже после того, как латынь и греческий язык были исключены из вступительных экзаменов в колледжи, распространение курсов по «великим книгам» и западной цивилизации, в которых классические тексты читались в переводе, помогло создать связную американскую национальную историю, несмотря даже на потрясения индустриализации и войны. Большая часть искусства и литературы 20-го века включала в себя сложные взаимоотношения с древней Грецией и Римом. И даже тогда, когда классическая традиция была расчленена на части, высмеяна и видоизменена, она про-должала составлять «сырье», с помощью которого многие художники формировали свое видение современности.

На протяжении веков такие разные мыслители, как Джон Адамс и Симона Вейль сравнивали классическую античность с зеркалом. Поколения интеллектуалов, в том числе феминистки, люди нетрадиционной сексуальной ориентации и чернокожие ученые, видели что-то свое в классических текстах — вспышки узнавания, несущие надежду на освобождение. Даниэль Мендельсон, гей-антиковед и критик, обнаружил свою сексуальную ориентацию в 12 лет, читая исторические произведения о жизни Александра Великого. «До этого момента, — писал он в The New Yorker в 2013 году, — я никогда не видел, чтобы мои тайные чувства где-нибудь отражались». Но идея классики как зеркала может быть столь же опасной, сколь и соблазнительной. Язык, который используется для описания присутствия классической древности в современном мире — классическая традиция, наследство или наследие — содержит в себе идею особых, квази-генетических отношений между современными американцами и античностью. В своей лекции «Западной цивилизации не существует» Кваме Энтони Аппиа (обозреватель колонки «Этика» в этом издании) насмешливо описывает веру в такое родство, как веру в «золотой самородок» — драгоценное врожденное право и фантомный знак величия, которые, как воображают белые американцы и европейцы, передались им от древних. Это убеждение стало настолько глубоким, что философ Джон Стюарт Милль мог говорить о Марафонской битве, в которой греки победили персов при их первом вторжении в 490 г. до н. э., как об «одном из самых важных событий в английской истории».

Увидеть классическую традицию такой, какой ее видит Падилья, — значит разбить зеркало. Это означает осуждение классического наследия как одной из самых вредных историй, которые мы сами себе рассказывали. Падилья настороженно относится к коллегам, которые выступают за радикальное использование классических произведений как способа предотвратить возможные изменения. Он считает, что такие примеры основываются на долгом присутствии в этой области знаний сил угнетения и доминирования. Классическая традиция и «белизна» — кровь и плоть одного и того же тела. Они вместе выросли, и им, возможно, придется вместе умереть. Классическая традиция заслуживает выживания только в том случае, если она может стать «полем борьбы» для тех сообществ, которые в прошлом были отринуты ею. В прошлом семестре он совместно с Высшей школой активистов провел курс под названием «Разрушая традиции», в котором древние тексты сравниваются с критической теорией рас и стратегиями организации. «Я думаю, что политика нашего выживания заключается в том, чтобы сделать классическую традицию полем для конструктивных исследований, — сказал мне Падилья. — Я хочу, чтобы, думая о классике, люди думали о цветных людях». Но если классика не выдерживает этих испытаний, Падилья и другие готовы оставить ее. «Я бы вообще отказался от классической традиции, — сказал мне Вальтер Шайдель, еще один из бывших руководителей Падильи в Стэнфорде. — Я не думаю, что она должна существовать как область академических исследований».

Один из способов избавиться от классиков — это распустить факультеты и перевести их сотрудников на кафедры истории, археологии и лингвистики. Но многие антиковеды выступают за более мягкие подходы к реформированию дисциплины, делая упор на расширение ее границ. Частные университеты, такие, как Ховард и Эмори, объединили классику с изучением древнего Средиземноморья, включая Египет, Анатолию, Левант и Северную Африку. Эти изменение являются декларацией главной цели: оставить позади иерархическую науку Просвещения и вернуться к ренессансной модели древнего мира как площадке разнообразия и слияния различных культур. «Есть более интересный подход к истории, того, что мы называем Западом. Это история человечества, без выделения в ней особого значения отдельных культур, — говорит Джозефина Куинн, профессор древней истории в Оксфорде. — Мне кажется, что по-настоящему решающим фактором в истории всегда являются отношения между людьми, между культурами». Ян Моррис выразился прямее. «Классическая традиция — это миф евро-американской культуры, — сказал мне Моррис. — Неужели мы действительно хотим этого?»

Для многих, как в академических кругах, так и за их пределами, ответ на этот вопрос положительный. Денис Фини, коллега Падильи по Принстону, считает, что общество «многое потеряет», если откажется от классической традиции. Фини 65 лет, и после того, как в этом году он уйдет на пенсию, он говорит, что его первое желание — снова сесть за Гомера. «Я не уверен, что существует хоть какая-то научная дисциплина, не являющаяся частью истории этой страны. В чем заключается особая порочность классической традиции? Я не вижу в ней ничего подобного». Эми Ричлин, феминистка из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, которая помогла полностью перевернуть взгляды на изучение роли женщины в римском мире, рассмеялась, когда я упомянула идею разделения факультетов античной истории в университетах «Лиге плюща». «Пожелаю удачи тем, кто отважится это сделать», — сказала она. «У этих факультетов есть свои спонсоры и фонды, и они не дадут им добровольно самораспуститься». Но когда я настояла на вопросе том, желательно ли это, если даже и не достижимо, она задумалась. Некоторые люди, занимающиеся классической традицией, особенно аспиранты и преподаватели без контрактов, обеспокоены тем, что администрации небольших колледжей и государственных университетов будут просто использовать изменения как предлог для сокращения классических программ. «Один из сомнительных успехов моего поколения состоит в том, что оно разрушило каноны, — сказал мне Ричлин. — Я думаю, что еще недавно мы не могли поверить в то, что окажемся вне классической традиции, но дело идет к этому. Если они взорвут факультеты античной культуры, это действительно будет конец».

Падилья сказал, что он «съеживается», когда вспоминает о своем юношеском желании измениться под воздействием классической традиции. Сегодня он описывает обнаружение учебника в приюте в китайском квартале как зловещую встречу, как если бы книга подстерегала его. Он сравнивает это со сценой из автобиографии Фредерика Дугласа, когда мистер Олд, хозяин Дугласа в Балтиморе, отчитывает свою жену за то, что она помогает Дугласу научиться читать: «Если ты научишь этого негра читать, его невозможно будет удержать. Он навсегда перестанет быть рабом». Дуглас говорит, что в этот момент он понял, что грамотность — это то, что отделяло белых людей от черных — это «новое и особое откровение, объясняющее темные и загадочные вещи». «Иногда мне казалось, что обучение чтению было скорее проклятием, чем благословением, — пишет Дуглас. — Это поставило меня в плачевное состояние без возможности исцеления». Познание тайны только углубило в нем чувство обособленности.

Падилья, как и Дуглас, теперь видит момент погружения в классическую традицию как и одновременное осознание расовых различий, Он больше не может испытывать гордость или утешение в том, что использовал ее для того, чтобы выбраться из бедности. Он не может себе этого позволить. «Поиски собственного достоинства в рамках системы структурного угнетения, — сказал Падилья, — требует полного погружения в логику ее ценностей».

В июне прошлого года, когда протесты за расовую справедливость развернулись по всей стране, Падилья обратил свое внимание на сферы, выходящие за рамки изучения античности. Он и его соавторы — астрофизик Дженни Грин, литературный теоретик Эндрю Коул и поэт Трейси К. Смит — начали писать открытое письмо руководству Принстона с 48 предложениями о реформах. Это письмо начиналось со слов: «Борьба с „чернотой" — это основа Америки». «Безразличие к последствиям расизма в нашем университете вызывает законные требования об институциональной поддержке и возмещении ущерба перед лицом агрессии и явных расистских инцидентов, которые долго остаются неудовлетворенными». Письмо, подписанное более чем 300 сотрудниками факультета, было опубликовано 4 июля. В ответ Джошуа Кац, известный исследователь античности из Принстона, опубликовал в онлайн-журнале Quillette статью, в которой назвал студенческую группу «Лига за Черную Справедливость» «террористической организацией» и предупредил, что некоторые предложения в письме преподавателей «приведут к гражданской войне в университетском городке».

Мало кто в академических кругах поддержал Каца в его риторике, но он был далеко не единственным человеком, который беспокоился, что некоторые из предложений Падильи были неразумными, если не опасными. Наиболее противоречивой была идея создания комитета, который «контролировал бы расследования и дисциплинарные наказания случаев проявления расизма, в том числе в исследованиях и публикациях». Многие рассматривали создание такого комитета как угрозу академическим свободам в университете. «Меня беспокоит, как будет определяться, что такое расистские исследования, — сказал мне один профессор. — Ведь в них постоянно что-то меняется и открывается новое. Наказывать людей за исследования, которые другие люди считают расистскими, мне не кажется правильным». Но Падилья считает, что шумиха вокруг свободы слова является надуманной. «Я не считаю такие вещи, как свобода слова или обмен идеями, самоцелью, — сказал он мне. — Я рассматриваю их как средство достижения цели процветания человечества».

6 января Падилья включил телевизор спустя всего несколько минут после того, как были разбиты окна Капитолия. В толпе он увидел мужчину в греческом шлеме с белой надписью TRUMP 2020. Он увидел человека в футболке с золотым орлом — символом римского права и справедливого правления — под логотипом 6MWE, что означает «Шести миллионов было недостаточно», что является отсылкой к числу евреев, убитых в Холокосте. Он увидел флаги, на которых была вышита фраза, которую, по преданию, произнес спартанский царь Леонид, когда персидский царь приказал ему сложить оружие: «Molon labe», что на классическом греческом означает «Приди и возьми его». Фраза стала лозунгом американских активистов за право ношения оружия. Через неделю после беспорядков член палаты представителей Марджори Тейлор Грин, недавно избранная в Конгресс республиканка от штата Джорджия, которой понравились сообщения в социальных сетях, призывающие к убийству демократов, надела маску с подобной фразой, которую она произнесла, когда голосовала против импичмента Трампу.

«Есть ученые-классицисты, которые посмотрят на то, что произошло, и скажут: «Нет, это не мы», — поведал мне Падилья, в недавнем разговоре. «Меня особенно интересует именно то, почему они говорят „Это не мы". В основе тех институтов, которые изучают и растят классическую традицию, лежит систематический расизм. Можете ли вы честно подвести итог, можете ли вы признать, что расизм является частью того, что вы делаете? Именно таковы требования текущего политического момента».

Падилья полагает, что однажды ему придется оставить классическую традицию и науку вообще, чтобы активнее добиваться тех изменений, которые он хочет видеть в мире. Он даже подумывает о том, чтобы заняться политикой. «Я бы никогда не поверил в детстве, что мне будет доступна занимаемая мной сейчас должность, — сказал он. — Но тот факт, что это небольшое чудо все же совершилось, не отменяет моего глубокого убеждения в том, что это временное явление». Его влияние в науке об античности может стать чем-то гораздо более постоянным, чем его присутствие в ней. «Дэн вдохновил в науке многих людей», — сказала мне Ребекка Футо Кеннеди, профессор университета Денисон. Джоэл Кристенсен, профессор университета Брандейса, теперь чувствует, что преподавать классическую литературу таким образом, чтобы раскрывать ее расистскую историю, является сейчас его «моральным, этическим и интеллектуальным долгом». «В противном случае мы просто участвуем в пропаганде», — сказал он. 42-летний Кристенсен учился в аспирантуре, прежде чем у него случился «кризис веры», и он понимает страх, который могут испытывать многие исследователи классической традиции, когда их попросят переписать весь контент их работы и жизни. Но, предупредил он, «это будущее грядет, с Дэном, или без него».

__________________________________________________________________________________________________________________________

Рэйчел Поузер — заместитель главного редактора журнала Harper's Magazine. Ее произведения, которые часто фокусируются на отношениях между прошлым и настоящим, публиковались в Harper's, The New York Times, Mother Jones и других изданиях.
https://inosmi.ru/science/20210207/249083295.html

Америке - хана. Там уже ничего не спасти в целом виде...

New York Times (США): видный американский историк хочет лишить классическую традицию в США ее «белизны» (Часть1)
Американский историк хочет доказать, что античный мир не был «белым» и не может служить оправданием примата «белой идеи» в США. Классическая традиция не может считаться базой «западной цивилизации». Представления о ней должны быть пересмотрены в сторону мульти-культурализма, она должна быть многорасовой. Вот это и стоит назвать переписыванием истории: и сами древние греки, и восхищавшиеся ими поэты Возрождения, и ученые в университетах двадцатого века были бы просто ошарашены таким подходом.
В мире изучения истории античности в Америке стычка между Дэном эль-Падилья Перальтой и Мэри Фрэнсис Уильямс стала известна просто как «инцидент». Их острый обмен мнениями произошел на конференции Общества античных исследований в январе 2019 года — своего рода академическом собрании, на котором обычно не происходит ничего, что могло бы показаться спорным или даже интересным для тех, кто не занимается изучением классической традиции. Но в том году на конференции происходила дискуссия на тему «Будущее античных исследований», что, по мнению участников, было далеко не безопасным. Наряду с проблемами, с которыми сталкиваются гуманитарные науки в целом — уменьшением учебных групп из-за недостаточного финансирования, снижением их привлекательности для студентов и их большими академическими задолженностями, классические дисциплины переживают также кризис идентичности. Эта область гуманитарных наук, долгое время считавшаяся базой «западной цивилизации», пытается избавиться от когда-то возникшей репутации «элитарной дисциплины», которую в подавляющем большинстве преподавали и изучали белые люди. В последнее время эти усилия стали совершенно безотлагательными: классические дисциплины стали все больше «оккупированными» крайне правыми, которые считают древних греков и римлян основоположниками так называемой «белой культуры». Маршируя в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, они несут флаги с символами римского государства; интернет-реакционеры принимают «классические» псевдо-нимы; Веб-сайт сторонников превосходства белых Stormfront разместил изображение Парфенона вместе с лозунгом «Каждый месяц — месяц истории белых».
Падилья, известный историк Рима, преподающий в Принстоне и родившийся в Доминиканской Республике, был в тот день одним из участников дискуссии. В течение нескольких лет он открыто говорил о вреде, причиненном приверженцами классической культуры в течение двух тысячелетий, прошедших с античности — классическом оправдании рабства, науке о расах, колониализме, нацизме и других «фашизмах» 20-го века. Классическая традиция стала дисциплиной, вокруг которой вырос современный западный академический мир, и Падилья считает, что он посеял расизм во все высшее образование Америки, которое сейчас пронизано им. Прошлым летом, после того как Принстон решил убрать имя Вудро Вильсона из названия своей Школы общественных наук и международных отношений, Падилья стал соавтором открытого письма, которое должно было подтолкнуть университет к большему. «Мы призываем Принстон увеличить свои обязательства перед чернокожими людьми, — говорилось в нем, — и стать, впервые в своей истории, антирасистским учебным заведением». Анализируя ущерб, наносимый людьми, превозносящими классическую традицию, Падилья утверждает, что можно с уверенностью сделать вывод о том, что классическая культура сыграла важную роль в изобретении «белизны» в образовании и ее продолжающемся господстве.
В последние годы единомышленники-классицисты объединились, чтобы развеять кажущиеся им вредными мифы о древности. В социальных сетях, в журнальных статьях и блогах они разъясняли, что вопреки правой пропаганде, греки и римляне не считали себя «белыми», а их мраморные скульптуры, бледная плоть которых фетишизировались с 18-го века, в древности просто красилась белой краской. Они отмечали, что в пятом веке до нашей эры в Афинах, которые восхваляются как место рождения демократии, участие в политике было ограничено только гражданами мужского пола. Тысячи рабов в Афинах тяжко работали и умирали на серебряных рудниках к югу от города, а обычаи требовали, чтобы женщины из высшего сословия не выходили из дома, с непокрытой головой и без сопровождения родственника-мужчины. Они показали, что концепция западной цивилизации возникла как эвфемизм «белой цивилизации» в трудах таких людей, как Лотроп Стоддард, который был отъявленным Ку — клукс — клановцем и евгенистом. Некоторые классицисты пришли к мысли о том, что их дисциплина стала частью эшафота для уничтожения самой идеи «белого превосходства» — болезненного процесса, который кто-то описал как «расплату за прошлое». Они считают, что поскольку классические дисциплины сыграли большую роль в создании «белой культуры», то они должны сыграть не меньшую роль в ее разрушении.
Утром перед дискуссией Падилья, как всегда, выделялся среди своих коллег. Он сидел в белоснежной накрахмаленной рубашке на переднем ряду в конференц-зале отеля San Diego Marriott, где большинство его соседей были одеты в приглушенные оттенки серого. В течение 10 минут Падилья изложил обвинительный акт своей области науки. «Если бы кто-то намеренно задумал создать науку, институциональные органы и реакционные установления которой были бы явно направлены на отрицание законных прав цветных ученых, — сказал он, — то нельзя было бы добиться большего, чем путем задействования для этого классических исследований». Представление Падильи об использовании классической традиции для поддержания системной не-справедливости бескомпромиссно даже по стандартам некоторых из его союзников. Он осудил эту научную область одновременно как «вампира и каннибала в равной степени», как опасную силу, которую использовали для убийства, порабощения и подчинения. «Он официально заявил, что не уверен, что классическая традиция заслуживает будущего», — сказал мне Денис Фини, исследователь латинского мира из Принстона. Падилья считает, что классическая наука настолько переплетена с идеей о превосходстве белых, что неотделима от него. «„Белая идея" не только не противоречит классической традиции, она непосредственно произрастает из нее», — писал Падилья.
Когда Падилья закончил свое выступление, аудиторию попросили задавать вопросы. Уильямс, независимый ученый из Калифорнии, выступила одной из первых. Она поднялась со своего места в первом ряду, подошла к микрофону, который стоял в центре зала, и не торопясь поправила его. «Я, наверное, всех вас обижу», — начала она. Вместо того, чтобы лебезить перед критиками, Уильямс прямо спросила: «Может быть, нам стоит начать защищать нашу науку?» Она заявила, что абсолютно необходимо отстаивать классическую традицию как политическую, литературную и философскую основу европейской и американской культуры: «Это западная цивилизация. Это важно, потому что это Запад». Разве не античность дала нам идеи свободы, равенства и —демократии?
Один участник дискуссии попытался вмешаться, но Уильямс продолжила, а ее голос становился все более резким и отрывистым, поскольку настроения в конференц-зале были явно направлены против нее. «Я верю в научные заслуги. И не смотрю на цвет кожи ученого». Она указала пальцем в сторону Падильи. «Возможно, вы получил свою работу именно потому, что вы черный, — сказал Уильямс, — но я бы предпочла думать, что вы получили ее благодаря вашим заслугам».
В зале послышались протестующие возгласы. Несколько человек встали со своих мест и сгрудились вокруг Уильямс у микрофона, по-видимому, не зная, стоит ли вмешиваться в это спор и как это можно сделать. Падилья улыбался. Это была гримаса человека, который, как он сказал мне позже, все время ожидал чего-то подобного. Наконец Уильямс уступила микрофон, и Падилья смог говорить. «Вот что я должен сказать о том видении классической науки, которое вы изложили, — сказал он. — Я не хочу иметь с этим ничего общего. Я надеюсь, что эта научная область умирает, как вы обрисовали это в общих чертах, и надеюсь, что она умрет как можно скорее».
Когда Падилья был ребенком, его родители гордо называли Санто-Доминго, столицу Доминиканской Республики, «Афинами Нового Света» — центром культуры и образования. Эту идею выдвинул Рафаэль Трухильо, диктатор, правивший страной с 1930 года до своего убийства в 1961 году. Как и другие фашисты 20-го века, Трухильо видел себя и свой народ наследниками великой европейской традиции, которая зародилась в древней Греции и древнем Риме. В своей речи 1932 года он восхвалял древнюю Грецию как «владычицу красоты, вечную в безупречной белизне ее мраморных изваяний». Почитание Трухильо белизны было центром его мировоззрения. Ссылаясь на классическое наследие, он изображал черных жителей соседнего Гаити как неполноценных. Эта кампания ненависти достигла своего кровавого пика в 1937 году в ходе «петрушечной резни», или El Corte («рубка» по-испански), в которой доминиканские войска, по некоторым оценкам, войска убили до 30 000 чернокожих гаитян и черных доминиканцев (в ходе этого геноцида гаитянского населения доминиканские военные определяли гаитянцев по их французско-креольскому произношению слова «петрушка» — прим. ред.).
В семье Падильи скупо рассказывали о жизни в условиях диктатуры, но он знал, что отец его матери был избит после спора с пьяными трухилистами. Этот дедушка, как и остальные родственники Падильи по материнской линии, были рыбаками и моряками в Пуэрто-Плате, городе на побережье; они жили в том, что Падилья описывает как «глубочайшую бедность», но пользовались определенными привилегиями в доминиканском обществе из-за их более светлой кожи. А вот родственники его отца часто шутили, что они «черные как ночь». В течение нескольких поколений они жили в Пиментеле, городе неподалеку от горного северо-востока, где порабощенные африканцы основали общины маронов (беглых рабов) в 1600-х и 1700-х годах, рассчитывая на то, что труднодоступность местности, может обеспечить им хотя бы относительную безопасность. Как и их собратья по ремеслу в Соединенных Штатах, работорговцы в Доминиканской Республике иногда давали своим подопечным классические имена в знак своей цивилизаторской миссии, поэтому наследие рабства — и его связь с классической традицией — остаются заметными в именах многих доминиканцев и сегодня. Падилья часто удивлялся в детстве: «Откуда взялись доминиканцы с именем Темистокл?». «Почему второе имя Мэнни Рамиреса — Аристидес?» Вторым именем Трухильо было Леонид в честь спартанского царя, который замучил себя вместе с 300 своими солдатами в Фермопилах и стал иконой крайне правых. Но в молодости Падилья ничего этого не осознавал. Он знал только, что он черный, как и его отец.
Когда Падилье было 4 года, он и его родители улетели в Соединенные Штаты, чтобы его мать, Мария Елена, могла пройти лечение осложнения беременности в больнице Нью-Йорка. Но после того, как родился его брат Яндо, семья решила остаться; они переехали в квартиру в Бронксе и тихонько постарались утрясти свой иммиграционный статус, потратив на это все свои сбережения. Без документов было трудно найти стабильную работу.
Некоторое время спустя отец Падильи вернулся в Доминиканскую Республику; он был бухгалтером в Санто-Доминго и устал от бедности в Соединенных Штатах, где летом водил такси и продавал фрукты. В результате Мария Елена осталась с двумя мальчиками в Нью-Йорке. Поскольку младший Яндо был гражданином США, она получала 120 долларов в виде талонов на питание и 85 долларов наличными каждый месяц, но этого не хватало и на то, чтобы прокормить одного ребенка, не говоря уже о семье из трех человек. В течение следующих нескольких месяцев Мария Елена и ее сыновья переезжали между квартирами в Манхэттене, Бронксе и Квинсе, собирая вещи и находя новое место каждый раз, когда не могли внести арендную плату. Около трех недель домовладелец дома в Квинсе разрешал им оставаться в подвале в качестве прислуги, но когда канализационная труба выплеснула на них все свое содержимое, когда они спали, Мария Елена нашла приют для бездомных в Чайнатауне.
В приюте «еда была отвратительной», а на полу в ванной стояли «лужи мочи», как писал Падилья в своих мемуарах «Жизнь без документов» в 2015 году. Единственным его местом отдыха была крошечная библиотека на верхнем этаже приюта. После отъезда из Доминиканской Республики Падилья заинтересовался доминиканской историей, но он не мог найти на полках библиотеки никаких книг о Карибском бассейне. Зато он нашел тонкий бело-голубой учебник под названием «Как жили люди в Древней Греции и Риме». «Западная цивилизация образовалась из союза древнегреческой мудрости и высокой организации раннего Рима», — начиналась книга. «Греческая вера в способность человека использовать свой разум в сочетании с верой римлян в военную мощь дала результат, который пришел к нам как наследие или подарок из прошлого». Тридцать лет спустя Падилья все еще может читать наизусть эти вступительные строки. «Сколько раз я делал это за последнее десятилетие своей карьеры!» — сказал он мне. «Но в момент первой встречи с той книгой в этом было что-то возбуждающее». Падилья отнес учебник в комнату, в которой жил с матерью и братом, и больше не возвращал его в библиотеку.
Однажды летом 1994 года фотограф по имени Джефф Коуэн, преподававший искусство в приюте в Бушвике, куда были переведены Мария Елена и мальчики, заметил, что 9-летний Падилья укрылся в одиночестве, читая биографию Наполеона Бонапарта. «Дети бегали, как сумасшедшие, радостные после обеда, а в углу сидел мальчик с этим огромным фолиантом, — рассказывал мне Коуэн. — Он встал и пожал мне руку, как маленький джентльмен, говоря так, как будто он был профессором университета из „Лиги плюща" (ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США — прим. пер.)». Коуэн опешил. «В то время мне было тяжело. Я жил на нелегальном положении в здании без туалета, поэтому мне было совсем не до филантропии, — сказал он. — Но через пять минут мне стало ясно, что этот ребенок заслуживает самого лучшего образования, какое только он мог получить. Это был мой долг».
Коуэн стал наставником Падильи, а затем и его крестным отцом. Он посещал приют с книгами и головоломками, брал Падилью и Яндо в Центральный парк, чтобы дать им покататься на роликовых коньках, и, в конце концов, помог Падилье подать заявление в Collegiate, одну из элитных подготовительных школ Нью-Йорка, куда мальчик был принят с полной стипендией. В восторге Мария Елена сделала ксерокопию его сертификата о поступлении в школу и показывала его всем своим друзьям в церкви. В школе Collegiate Падилья начал изучать латынь и греческий язык и обнаружил, что его захватывает сила классических текстов; он был очарован остротой греческой философии, жаром и динамикой греческого эпоса. Падилья никому из своих новых друзей не сказал, что у него нет документов. «Были некоторые разговоры, к которым я просто не был готов», — сказал он в интервью. Когда его одноклассники шутили об иммигрантах, Падилья иногда вспоминал стихотворение древнегреческого поэта Архилоха о солдате, который забрасывает свой щит в куст и бежит с поля битвы. «По крайней мере, я благополучно выбрался, — говорит солдат. — Почему я должен заботиться об этом щите? В другой раз найду себе другой, не хуже.
«Не выдавай себя, — думал Падилья. — Тебя ждут еще другие битвы».
Прошли годы, прежде чем Падилья начал задавать себе вопросы о том, каким образом представлял ему классический мир тот его первый учебник. Его приняли на полную стипендию в Принстон, где он часто был единственным чернокожим в группах латинского и греческого языков. «Самым трудным для меня, когда я бился с классическими дисциплинами в качестве студента университета, было осознать, насколько я оказался одиноким», — сказал мне как-то Падилья. На втором курсе, когда пришло время выбирать специальность, наиболее сильные возражения его выбору исходили от его близких друзей, многие из которых также были иммигрантами или детьми иммигрантов. Они задавали Падилье вопросы, на которые он не был готов ответить. «Что ты будешь делать с этой своей «белокожей наукой? Как она тебе поможет?» Падилья утверждал, что он и другие не должны избегать определенных занятий только потому, что мир однажды сказал, что они не для черных и коричневых людей.
Для него было особой радостью и оправданием пойти наперекор их советам, но он обнаружил, что не полностью удовлетворен и собственными аргументами. Вопрос о полезности классических дисциплин был очень непростым. Как он мог получить образование по классической греческой и римской культурам и превратить его в нечто «освободительное» для себя? «Это был самый насущный вопрос, который направлял меня в последние студенческие годы и после окончания университета», — признался Падилья.
Получив диплом с отличием в 2006 году, Падилья получил затем степень магистра в Оксфорде и докторскую степень в Стэнфорде. К тому времени становилось все больше ученых, которые стремились понять не только античную элиту — тех древнегреческих и древнеримских мужей, написавших сохранившиеся шедевры греческой и латинской литературы, но и простых людей античности, чьи голоса в письменных источниках почти не звучали: женщин, представителей низших классов, рабов и иммигрантов. Курсы по гендерным и расовым вопросам в античности становились обычным явлением и завоевывали популярность среди студентов, но еще не было ясно, сохранится ли их влияние на классическую традицию как таковую. «В классической науке есть некоторые ученые, — сказал мне Ян Моррис, наставник Падильи в Стэнфорде, — которые говорят: „Да, мы согласны с вашей критикой. А теперь давайте вернемся к тому, что мы делали раньше"». Реформаторы поняли из старых споров вокруг «Черной Афины» — трилогии Мартина Бернала, рассказывающей об африканском и семитском влиянии на древнегреческую культуру, — насколько яростно сопротивляются некоторые из их коллег признанию того, классическая традиция использовались для «отбелки» античности. «Классицисты обычно идентифицируют себя как либералы», — сказал мне Джоэл Кристенсен, профессор греческой литературы в университете Брандейса. «Но мы можем это делать только потому, что большую часть времени мы не находимся в одном пространстве или рядом с людьми, которые порицают нас за наш либерализм».
Размышляя об истории своей семьи, Падилья заинтересовался римским рабством. Десятилетия его исследований были посвящены изучению возможностей рабов выходить за пределы своего статуса посредством освобождения. При этом ученый отмечал тот факт, что покупка рабов и их освобождение были гораздо более распространенным явлением в Риме, чем в других рабовладельческих обществах. Но у многих не было шансов на освобождение, особенно у тех, кто работал на полях или в шахтах, вдали от центров власти. «У нас много свидетельств того, насколько глубоко унизительным было порабощение в античности», — сказал мне Падилья. Рабов в Древнем Риме можно было подвергнуть пыткам и распять; принудить к браку; сковать вместе в рабочие бригады; бросить на растерзание гладиаторам или диким животным и выставить обнаженными на рынках с табличками на шее, рекламирующими для потенциальных покупателей их возраст, характер и состояние здоровье. Владельцы могли выжигать им клейма на лбах, чтобы их можно было узнать и схватить, если они попытаются бежать. При раскопках храма были обнаружены глиняные посвящения беглецов, молящих богов удалить с их лиц обезображивающие следы. Археологи также нашли металлические ошейники, обвитые вокруг шеи скелетов в захоронениях рабов, в том числе железное кольцо с бронзовой биркой, хранящейся в Национальном музее в Риме, которая гласит: «Я убежал; держи меня. Когда ты вернешь меня моему хозяину, Зонинусу, то получишь золотую монету».
К 2015 году, когда Падилья прибыл в Колумбийский университет в качестве доктора-исследователя, классицисты перестали быть апологетами античного рабства, но многие из них сомневались, что Падилье удастся проникнуть во внутренний мир рабов, потому что ни одно из оригинальных описаний рабства не дошло до нас из глубины веков. Такой ответ не удовлетворил Падилью. Он начал изучать трансатлантическую работорговлю, которая сформировала мистический образ католической веры у его матери. Мария Елена жила в мире, в котором ее преследовали духи и сверхъестественные существа, которые могли утешить и дать совет, а могли и потребовать жертв. Какое-то время, когда Падилья учился в старшей школе, его мать пригласила колдуна и его семью поселиться с ними в их квартире в восьмом блоке в Гарлеме, где этот человек вызывал духов, которые ругали Падилью за его плохое поведение. Падилья понял, что представление его матери о мертвых напомнило ему такие же представления, существовавшие у римлян, что подсказало ему одну идею. В 2017 году он опубликовал статью в журнале «Классическая античность» (Classical Antiquity), в которой сравнивал свидетельства из античности и «Черной Атлантики» (Black Atlantic, 1993 год, книга Пола Гилроя об особой черной атлантической культуре, в которую вошли элементы африканской, американской, британской и карибской культур — прим. ред.), чтобы составить более целостную картину религиозной жизни порабощенных римлян. «Нельзя просто принять позу „справедливого негодования" по поводу искажений и пробелов в источниках, — написал он. — Существуют инструменты для эффективного восстановления религиозных представлений рабов, при условии, что мы будем работать с этими инструментами осторожно и честно».
Неожиданно Падилья начал чувствовать, что что-то потерял, посвятив себя изучению классической античности. Как заметил Джеймс Болдуин 35 лет назад, за любой билет нужно платить. Более ранние работы Падильи о римских патрициях, которые принесли ему репутацию одного из лучших историков древнего Рима своего поколения, больше не вдохновляли его. Падилья чувствовал, что его интерес к классике вытеснил другие части его научной идентичности, точно так же, как классическая традиция и «западная цивилизация» вытеснили другие культуры и формы знания. И их восстановление будет иметь важное значение для демонтажа схемы превосходства белой расы, в ловушке которой оказались и он, и другие специалисты по античности. «Мне пришлось активно заняться „деколонизацией" своего разума», — сказал он мне. Он перечитал книги Франца Фанона, Орландо Паттерсона и других ученых, работающих в традициях афропессимизма и психоанализа, исследователей карибской и черной культур. Он стал тяготеть к современным ученым, таким как Хосе Эстебан Муньос, Лорджиа Гарсия Пенья и Саидия Хартман, которые говорят о расе не как о физической реальности, а как о призрачной системе отношений власти, которая порождает определенные жесты, настроения, эмоции и состояния бытия. Эти ученые помогли ему шире осмыслить действие различных сил и в древнем мире, и в его собственной жизни.
Примерно в то время, когда Падилья начал работать над своей статьей, Дональд Трамп сделал свои первые комментарии по поводу кампании преследования «мексиканских преступников, наркоторговцев и насильников», наводнивших США. Падилья, который предыдущие 20 лет имел неопределенный иммиграционный статус, тогда только что подал заявление на получение грин-карты после заключения брака с социальным работником по имени Мисси из Спарты, штат Нью-Джерси. Теперь он внимательно наблюдал за выходом на политическую арену «альтернативных правых», таких как Ричард Спенсер, которые мечтали о создании «белого этно-государства» на североамериканском континенте, долженствующего стать «новым переизданием Римской империи». В ответ на растущие анти-иммигрантские настроения в Европе и Соединенных Штатах Мэри Берд, возможно, самая известная из ныне живущих исследователей классической традиции, написала в The Wall Street Journal, что римляне «были бы озадачены нашими современными проблемами с миграцией и политическими убежищами», потому что Римская Империя была основана на «принципах ассимиляции и свободного передвижения людей».
Падилья был разочарован тем, как ученые пытались бороться с риторикой Трампа. В ноябре 2015 года он написал эссе для Eidolon, онлайн-журнала по проблемам античных исследований, в котором разъяснил, что в древнем Риме, как и в нынешних Соединенных Штатах, гимны мульти-культурализму сосуществовали с ненавистью к иностранцам. Защищая клиента в суде, Цицерон утверждал, что «отказ иностранцам в доступе в наш город абсолютно бесчеловечен», но древние авторы рассказывают и об изгнании целых «подозрительных» групп населения, включая облаву в 139 году до н. э. на евреев, которые рассматривались «недостаточно подходящими для того, чтобы жить рядом с римлянами». Падилья утверждал, что разоблачений лжи об античности, при всей их необходимости, не достаточно. Разъяснений того, что всемогущей, «абсолютно белой» Римской империи никогда не существовало, не остановит белых националистов от тоски по ее воссозданию. «Работа исследователей античности состоит не в том, чтобы „указывать на крикунов", — говорил он в ходе дискуссии 2017 года. — Недостаточно просто занять позицию ментора и квалифицированного исследователя древнего мира, который знает существо дела и может указать этим крикунам на их ошибки». Для разрушения системы власти, основывающейся на классической традиции, требуется нечто большее, чем поиск и исследование исторических фактов; это требует написания совершенно новой истории античности и переосмысления того, кем мы являемся в настоящее время.
Чтобы создать эту историю, Падилья выступает за реформы, которые «ниспровергнут каноны» и «перестроят классическую науку сверху донизу», в том числе полностью избавят ее от самого ярлыка «классицизма». «Античники» были счастливы обнять Падилью, когда он просто менял облик классической традиции, но как отреагирует эта наука на то, что он попросит ее служителей в корне изменить само ее существование? То, как наука об античности дышала и жила? «Некоторые студенты и коллеги говорили мне, что такая перспектива их сильно удручает, и в некотором смысле даже внушает угрозу, — сказал он. — Единственное, что я говорю им в свое оправдание, это то, что меня не интересует разрушение ради разрушения. На месте разрушенного я хо-чу построить что-то новое».
_________________________________________________________________________________
Рэйчел Позер — заместитель главного редактора журнала Harper's Magazine. Ее произведения, которые часто затрагивают отношениях между прошлым и настоящим человечества, публиковались в Harper's, The New York Times, Mother Jones и других изданиях.
https://inosmi.ru/politic/20210206/249081728.html

Советское фото


Инициатор стахановского движения в ткацкой промышленности кавалер ордена Ленина Евдокия (Дуся) Виноградова. 30.05.1938. Елизавета Микулина/РИА-Новости.

М. Горький. О русском крестьянстве.

"В сущности своей всякий народ — стихия анархическая; народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего более грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы. Русский крестьянин сотни лет мечтает о каком-то государстве без права влияния на волю личности, на свободу ее действий, — о государстве без власти над человеком. В несбыточной надежде достичь равенства всех при неограниченной свободe каждого народ русский пытался организовать такое государство в форме казачества, Запорожской Сечи...

Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни.

В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтоб русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы, хотя допустимо, что при плохом питании русского крестьянства яд алкоголя действует на психику сильнее в России, чем в других странах, где питание народа обильнее и разнообразнее".

Прошли годы, но слова Фёдора Тютчева не теряют, увы, актуальности...

«…Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей… Раньше они говорили нам, и они действительно так считали, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т.д. и т.п., что именно бесспорным наличием в ней всего этого им и нравится Европа… А теперь что мы видим? По мере того, как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается. Они никогда так сильно не ненавидели прежние установления, как ненавидят современные направления общественной мысли в России.
Что же касается Европы, то, как мы видим, никакие нарушения в области правосудия, нравственности и даже цивилизации нисколько не уменьшили их расположения к ней… Словом, в явлении, о котором я говорю, о принципах как таковых не может быть и речи, действуют только инстинкты…».
Ф.И.Тютчев. 1867 г.

Александр Тюрин. Про Швецию

BLM дотянулся и до Швеции, и с нее стремительно облетел белый пух...
Неоднократно уже высказывался, что BLM подрывает идеологическую агрессию противника и объективно идет на пользу русской цивилизации, ее самостоятельности и независимости. (Пусть даже оное движение используется антитрампистами против Трампа.) Западный капитализм, что при британском, что при американском гегемоне, есть система экспансии, которая руководствуясь принципом повышения нормы прибыли, разрушает и разлагает мешающие ему государства и социумы, и присваивает их ресурсы. Так что не нам жалеть их памятники*, являющиеся, между прочим, объектами монументальной пропаганды противника. А он уже пару веков не без успеха внушает, что он есть очаг свободы и демократии, который противостоит темному Мордору орков-московитов. Но вот сейчас покрылся плесенью американский "сияющий град на холме", построенный на костях коренного населения и выжимании рабсилы из Африки, пошли трещины по сияющему фасаду и других колониальных хищников, вроде Англии и Бельгии. Узнала публика, что "отцы американской демократии" Вашингтон, Джефферсон и Э.Джексон были геноцидниками, Тедди "Плюшевый" Рузвельт превращал Лат. Америку в "банановые республики" ради прибылей "Юнайтед Фрут", король Леопольд II выморил половину населения Конго. А Черчилль травил газами русское население (во время британской интервенции на русском Севере) и арабов в Ираке; собирался напасть на СССР летом 1945, используя нацистские дивизии; уничтожил антифашистское движение в Греции. И совершенно сознательно убил 5 миллионов человек в Бенгалии в 1942-1943, организовав там искусственный голод. Увы, пока это не остановило наших российских защитников "западных ценностей". Которые под конец стали защищать и фальшивые лицемерные памятники "ста миллионам жертв коммунизма", которых "вандализировали" черные ребята в США и Канаде.

Неожиданно BLM докатилась и до Швеции, кстати, одной из самых русофобских стран; несмотря на свою нейтральность, ведущей последовательно антироссийскую политику (и являющейся при том одной из "икон стиля" для российских либералов). И вот что написала на днях одна из ведущих газет Швеции "Свенска Дагбладет": "Шведы просто-напросто остаются крестьянами, вот только теперь у них много денег, заработанных на работорговле, экспорте железа в нацистскую Германию, продажах смертельного оружия, а также дешевой одежды и мебели, производимой низкооплачиваемыми работниками в ужасных условиях." Да, была у шведов почти двухвековая история работорговли уже в Новое время, с базой на о-ве Св. Вафоломея в Карибском море. (А шведский Готланд, кстати, был крупнейшим центром работорговли в Средневековье, так что преемственность соблюдалась.) Но и сегодня "производственные цеха H&M, где рабочие трудятся в чудовищных условиях, находятся в Юго-Восточной Азии. Большая часть мебели ИКЕА создается пленниками (то есть полурабами), надежно скрытыми за высокими стенами." (https://inosmi.ru/social/20200723/247800845.html) А неделей раньше другая крупная шведская газета "Афтонбладет" открыла глаза и на так называемые "братские войны" (heimosodat), которые вела Финляндия при помощи Швеции против Советской России и эстонской советской республики в 1918-1922 (и которые также старательно замалчиваются российскими либералами). "Финская идея пойти войной на восток и напасть на большевиков нашла мощный отклик в Швеции... Для «братских войн» были характерны массовые казни, пьянство и военные преступления. Шведы в этих безобразиях активно участвовали... Корпуса добровольцев постоянно прибегали к традиционным для финской гражданской войны массовым казням. Например, захватив в 1919 году Нарву, они начали «чистить город». Финны выстраивали военнопленных вдоль стен и расстреливали... Финскую гражданскую войну и «братские войны» можно назвать рождением современного шведского правого экстремизма." (https://inosmi.ru/history/20200716/247760957.html ) Кстати, шведские правые, у которых побитый царём Петром I король Карл XII является героем, воюют за «белую Европу» не где-нибудь в Африке, а против русских, по старинке, как и их предки. Сейчас на Донбассе. Конечно, упомянутые статьи из шведских газет далеко не исчерпали перечень шведских «достижений». Можно вспомнить и походы шведских войск во времена Тридцатилетней войны, когда и массовые грабежи, и массовые убийства, совершенные ими, стали одной из основных причин, приведших к гибели половины населения Центральной Европы (и заодно стали основой шведского благополучия). И резню русского населения Ивангорода, Нарвы и Корелы во время шведско-русских войн 15-17 вв. И программу стерилизации «неполноценных» в Швеции 1930-1970-х, ничем не отличающуюся от аналогичных нацистских. Однако процесс саморазоблачения пошел, благодаря BLM, и этот процесс надо только приветствовать. Благодаря ему мы получили возможность отделаться от духовного рабства у Запада.

* Про перенос памятника Александру Баранову в Ситке я, конечно, знаю. Однако, решение убрать его принимал городской совет Ситки, где нет ни одного черного. И это стало завершением очень длительной русофобской кампании, проводившейся американской элитой, по шельмованию пребыванию русских на Аляске. В ходе которой и были убраны и почти все русские географические названия на Аляске, а Баранову старательно приписывали то, чем занимались англосаксонские колонизаторы. Однако Баранов не геноцидил и не депортировал индейцев (хотя тлинкиты были суперагрессивным племенем, практиковавшим рабовладение и хорошо вооруженным огнестрельным оружием, благодаря англичанам и американцам.) Не отнимал Баранов у них охотничьих угодий; более того, договаривался с индейцами о добыче морского зверя, чтобы хватало и русским поселенцам, и племени. Заметим, что и близко никакого расизма не было у русских на Аляске; и сам Баранов, и многие русские поселенцы были женаты на индианках.
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=3192081537482049&id=100000407039105